Знаменитая актриса давно уже хочет написать по своим воспоминаниям книгу. Даже название есть: «Беспечный пессимист». Столько удивительных встреч, столько драм и счастливых мгновений вместят эти страницы!
Татьяна Георгиевна вошла в комнату, посмотрела на портрет Володи, и ей вдруг показалось, что муж еле заметно улыбнулся. Как в тот, самый страшный день… Володя лежал тихо, было слышно только его дыхание. Две безмерно любящих и безмерно страдающих женщины сели по краешкам его кровати. Володя приоткрыл глаза: «Дорогая моя мамочка, дорогая моя блокадница, я самый счастливый человек на свете — меня любит такая женщина!».
Татьяна Конюхова — удивительная рассказчица. Мне кажется, что будущая книга актрисы должна начинаться с воспоминаний о ее детстве — маленькая девочка повзрослела в один день, когда забрали отца…
«Директорша, а ходит босиком!»
Татьяна Георгиевна, расскажите, от кого из родителей вы унаследовали свою красоту и такой… непростой характер?
И мама, и отец с Украины. Дед по отцу был главным агрономом, выращивал свеклу для сахарозаводов под Полтавой. Бабушка польских кровей. У них было четверо сыновей и дочка Татьяна, в ее честь потом назвали меня. Дед отличался своими методами воспитания. Его не интересовало, кто из братьев провинился: укладывал всех четверых на лавку и лупил розгами. Отец вырос и ушел в Красную Армию, оказался в Средней Азии, а маму привезли в Ташкент из Харькова. Она, еще учась в школе, работала в столовой поваром, так как отменно готовила. Они познакомились, когда маме было 19, решили пожениться. В 1931 году родилась я, в 34-м мой брат Игорек. Отцу исполнилось 30 лет, и его из Ташкента направили в Фергану директором хлопкоочистительного завода.
Наверное, с этого момента вы себя и помните?
Пожалуй, да. Помню, как мама босая бегала на базар, а все говорили: «Тоже мне директорша, а ходит босиком!». У нее было одно платье из батиста. Она его подсинивала, и оно становилось голубым, а в праздник — вновь белым. Мама была очень красивая: две роскошные косы, и когда она их распускала, то была как на картине святая Инесса. Я подходила и зарывалась в них мордашкой. А потом в нашу семью пришла беда: арестовали отца. Особист сказал отцу, что надо подписать бумагу на арест главного бухгалтера — он враг народа. Отец взял и выкинул его в окно на огромную клумбу с петуньями. Благо это был первый этаж. Тот встал, отряхнулся и сказал: «Ну, Конюхов, ты у меня получишь!». Это было где-то в конце мая, а на лето завод останавливался до поступления новой партии хлопка. Осенью начиналась подготовка к пуску. Одна узбечка, уборщица, зашла в цех с веником и, увидев пыльные ремни на станках, полезла стряхнуть пыль, а в это время станки включились. Веник поволокло, а она не отпустила его, и ей оторвало руку. И с этого момента начался процесс против моего отца: за несоблюдение техники безопасности его посадили.
Помню, как его забирали, хотя мне было 5 лет. Делали обыск какие-то мужики в черных кожаных куртках, мама держала на руках совсем маленького Игорюню, я прижалась к ее ноге, а эти страшные мужики рылись в чемоданах. И один дядька назвал Игоря щенком, когда тот заплакал. И я подумала: почему он братика называет собакой? Он же человек!
Мне так запало это в душу, словно было вчера. Отца забрали. А через какое-то время подъехала непонятная тарахтелка с кузовом, и мы с мамой и братом поехали. Как оказалось, это папин большой друг вывез нас в Каттакурган, куда после освобождения привезли и отца. У него открылась на нервной почве мокрая экзема от макушки до пят, но мама его выходила. До сих пор, если я где-то чувствую запах мази Вишневского, сразу вспоминаю то время. И ту трагедию — умер Игорек. Вскоре после его смерти родилась Роксана, моя сестренка. Нянчила ее я, потому что мама находилась в сильнейшей депрессии. А потом была война. Отец получил ранение на Калининском фронте и после войны увез нас в Прибалтику, где я закончила школу.
Когда у вас появилось желание стать актрисой?
Да я все время была актрисой. Папа великолепно играл на гитаре, мама чудесно пела. У нас был патефон, масса пластинок, папа очень любил классическую музыку. Радио не выключалось. И я лежала вечером и боялась заснуть — так мне хотелось послушать концерт, который всегда начинался в 10 часов! Сначала били куранты, я слышала непонятные шорохи, голоса людей, мне казалось это каким-то удивительным миром. И я решила: обязательно буду в Москве. А когда увидела фильм .Цирк., то так влюбилась в Орлову, что для меня уже другого пути, как в актрисы, не было. Через много лет я познакомилась с Женей Дунаевским, и он сказал отцу: .Пап, ты представляешь, она знает всю партитуру .Цирка.!. С Женей мы встретились во ВГИКе в 1950 году, он учился на художественном факультете, а я жила в общежитии с девушкой, которая была техническим секретарем у художников. И однажды она сказала: Таня, нас приглашают на дачу, Женька попросил пригласить и тебя.. Я и не знала, к кому мы едем. Оказалось, очень хорошая компания. На даче был роскошный комбайн, на котором ставились пластинки, джаз, который я никогда не слышала. Женька с ходу стал за мной ухаживать: «Танечка, а вы что любите?» — «Хорошую музыку, Чайковского, Рахманинова». И Женя поставил увертюру к «Ромео и Джульетте», потом Рахманинова. И тут наши глаза встретились, пробежала искра… Это была первая любовь.
«Точь-в-точь как у Фроси Бурлаковой»
Помните, как поступали во ВГИК?
Подготовилась сама, я была самая главная артистка в школе, читала стихи, пела. Стою я у доски объявлений, а за моей спиной вырастают три мужские фигуры, и парни начинают меня обсуждать. Оказалось, это дипломники. Они потащили меня в аудиторию и устроили экзамен, точь-в-точь как у Фроси Бурлаковой. Я читала им «Письмо Татьяны» и споткнулась. Один из них тут же говорит: «Я хочу с вами поработать, вот мой адрес, приезжайте». Я приехала, он устроил хорошее угощение, даже было вино, а я тогда и пива не нюхала. Мы почитали мою программу, он меня поправил и стал подсаживаться все ближе… Но я почувствовала что-то не то: «Вот этого не надо!» Встала и ушла. На первом туре я вдруг поняла, что не хочу читать «Письмо Татьяны» и начала «Во глубине сибирских руд…». Вдруг горло перехватило, у меня градом покатились слезы, так мне было жалко этих декабристов. Вышла из аудитории, а секретарь комиссии мне прямо в ухо шепчет: «Прошла, прошла». Из 800 претендентов взяли 13.
На втором курсе прямо во время экзамена мне сказали, что меня просят прийти на студию Горького на кинопробы фильма «Майская ночь». И я пошла. Меня одели, косы заплели, посадили в кадр. Режиссер Александр Роу говорит: «Ты чего так волнуешься?» — «Я прямо с экзамена убежала». Начали делать крупные планы, а я в костюме до того хороша! Все ахнули, прямо как с портретов гоголевской героини. Роу говорит: «Садись, я буду читать сценарий». А у меня через две фразы покатились слезы, не могу остановиться. Он говорит: «Все! Спасибо, Танечка, — обнял меня. — Ну что, будем работать». Но на озвучке у меня ничего не получилось, и Роу решил, что это сделает профессиональная актриса. У меня все оборвалось, обуял стыд. Какая же я бездарь, оказывается! И стала думать, как мне уйти из института.
К тому же я думала, что меня могут выгнать из института, выгнал же Нину Гребешкову Герасимов за то, что она без разрешения снялась в кино. И я придумала: скажу, что из-за съемок фильма отстала от своего курса, хочу снова пойти на второй курс. Написала письмо ректору с просьбой оставить на второй год. Я была единственная во ВГИКе «второгодница». И попала на самый талантливый и самый трагический курс: Майя Булгакова, Изольда Извицкая, Руфина Нифонтова… Руфа озорница, мы потом вместе снимались, и с ней же я должна была играть Дашу в «Хождении по мукам». Как я мечтала об этой роли! Как готовилась! Отказывалась сниматься в других фильмах. А мне предлагали роль Леночки Крыловой в «Карнавальной ночи». Но разве могла музыкальная комедия сравниться с таким трагическим полотном, как роман Толстого. Я предложила Эльдару Рязанову обратить внимание на молоденькую Люсю Гурченко. А судьба искушала снова и снова: роль Вероники в фильме «Летят журавли». И опять я отказываюсь, ведь я же утверждена худсоветом на роль Даши. Надо только подождать. И вдруг звонок с «Мосфильма» — вас срочно вызывают. Съемки начались, но роль Даши отдали другой актрисе. Об этом предательстве я до сих пор не могу говорить спокойно.
В одном из интервью Никита Михалков назвал вас непревзойденной звездой. Сколько же у такой красавицы, да еще известной актрисы, было романов?
Первая юношеская любовь — это Женя Дунаевский. Но я не стала женой Жени, мы рассорились. На четвертом курсе я вышла замуж. Правда, брак просуществовал всего десять дней. А тут съемки фильма, встреча с Леонидом Быковым, общение, пели в два голоса. Слияние души и внутреннего позыва. Написала папе, что он некрасив, но я его люблю. Мы не могли ни минуты быть друг без друга. Но я стала свидетелем разговора, из которого узнала, что его жена беременна и хочет встретиться со мной. И все кончилось. Встретились с ним через 25 лет, он закончил «В бой идут одни «старики», обнялись, расцеловались. Но все прошло…
Во второй раз замуж я вышла за будущего звукорежиссера Бориса Венгеровского. Мы прожили с Борей больше четырех лет. Как сказала Барбара Брыльска: «Любовь — это болезнь, она приходит, а потом проходит». А тогда я устала от бесконечных съемок: депрессивное состояние, пониженное давление, я однажды на съемках в обморок упала. И врач «Скорой помощи» сказал: «Странно, что она вообще еще дышит». Но надо было жить и работать. И незаметно в наших отношениях с Борей стало что-то уходить. Съемки очередной картины, куда меня утвердили на роль, проходили в Сочи. И когда мы стояли с Венгеровским на перроне, он задержал меня, заглянул в глаза: «Что-то кончилось? Да?». Так называлась новелла Хемингуэя, которым мы все тогда зачитывались. Борис однажды меня спросил: «Какая новелла у Хемингуэя тебе нравится больше всего?». — «Что-то кончилось». В тот момент я не придала значения этим словам. И с этим уехала. Был бархатный сезон, октябрь. Я каждый день ходила в цирк заниматься — по сценарию я играла дрессировщицу. Однажды шла вдоль моря, мягко плескались волны, светило солнце, было так тихо, спокойно…
И вдруг я вижу вдалеке, как навстречу движется фантастическая фигура, как будто сошел с пьедестала Давид Микеланджело. Позже нас познакомили. Володя Кузнецов — так звали «ожившую статую Давида». Он рассказал, что сам из Ленинграда, что мама пережила блокаду, а его отправили по Ладоге на Большую землю. Был в Нальчике на сборах и сейчас едет выступать в Тбилиси. Я спросила, чем он занимается, ответил, что физкультурник. На следующий день я случайно увидела газету «Советский спорт» и прочитала, что копьеметатель Кузнецов, от которого ждали мирового рекорда, все проиграл. Я подумала: он ведь накануне полночи бродил со мной по городу, какие уж тут рекорды…
А утром — стук в дверь. На пороге Володя. «Зачем вы вернулись?» — «Я приехал к вам. На целый день». Я ответила, что мне не нужны эти разговоры на «Мосфильме» о романе Конюховой на съемках, и попросила его уехать. Он расстроился. Говорит: «С одним условием — если вы поедете со мной в аэропорт» — «Поеду». Мы приехали в аэропорт задолго до отлета, расположились на поле, на травке. Октябрь, синее небо, облака… Я прилегла, потянула сумку, и вдруг оттуда выскользнул мой паспорт. Володя взял его: «Две печати стоят, ладно, будет третья. Это уже навсегда!».
«Ваш последний день рождения без меня»
У вас тогда не возникло ответное чувство?
Шевельнулось, но я не хотела больше замуж. Володя улетел, но звонил каждый день, а 12 ноября, в мой день рождения, стук в дверь. Открываю — стоит тачка на колесах, и в ней море розовых хризантем. Посыльный достает конверт, открываю: «Татьяна, дорогая, поздравляю с днем рождения! Думаю, это последний ваш день рождения без меня». Так и случилось.
Я вернулась со съемок и объяснилась с мужем, он сказал: «Ты никогда не станешь счастливым человеком». Его мама ревела белугой: «Таня, останься!». Я позвонила Володе, который ждал меня на вокзале, и объяснила, что остаюсь дома. Он сказал: «Ну что ж, мне пора в Питер». Я сидела как окаменевшая, но вдруг словно кто-то подтолкнул меня. Вскочила и помчалась на Ленинградский вокзал. Влетаю в холл, а он сидит прямо напротив дверей.
Сгреб меня в охапку, и мы уехали в гостиницу «Украина». И после этого были неразлучны 27 лет. В 61-м родился Сережа. Теперь мне кажется, что каждый день все эти 27 лет я жила словно на вулкане, никогда не знала, что будет в следующую секунду. Мы все время куда-то ехали, летели. Помню, я решила рожать в Риге у родителей. Мы сели в машину, проехали километров триста, а Володя был страшно уставшим после тренировки. И я настояла, чтобы он поспал на заднем сиденье, а сама села за руль. И так с пузом отмахала оставшиеся 500 км. Я очень хотела сына, а муж любил меня, и ему было все равно, мальчик или дочка родится. У Володи были бесконечные соревнования, потом началась наука, когда он не ел, не пил. Он вел исследования по теме .Резервные возможности человека.. Кроме того, был главным тренером СССР по метанию копья. А я все эти годы беспрерывно снималась.
Муж вас ревновал?
Бывало. Я приезжаю домой, а он спрашивает: «Где ты была такого-то числа?» — «Одна тысяча восемьсот двенадцатого года? Кого ты наслушался? Что за вопрос?» Он начинает смеяться. А я прихожу в ярость. Однажды рамочку с нашими фотографиями как об стенку шандарахну! И по всей комнате словно брызги шампанского. Он встает на колени и начинает собирать осколки, а я бегаю вокруг и давлю все это. Вот такие были сцены. Володя очень любил сына. Однажды задал мне дурацкий вопрос: «Кто тебе дороже, только честно, я или Серега?» — «Ты что, с ума сошел? Конечно, Серега!» И вдруг увидела, что у него такое опрокинутое лицо! Он тихо ушел из комнаты. Я потом подумала, как я могла так сказать? Неужели нельзя было сказать, что обоих люблю! Почему судьба была к нему так беспощадна, отпустив всего 54 года? Он буквально сгорел. К сожалению, страшную болезнь обнаружили слишком поздно.
Я с ним полтора месяца лежала в больнице, не говорила настоящий диагноз. Врач, не сказав нам ни слова, уехала в отпуск. Пришел другой доктор, сел и сказал: «Владимир Васильевич, мы все для вас сделали, и ваша жена хочет забрать вас домой». Я опешила, потому что об этом и разговора не было. Володя говорит: «Но у меня еще реабилитация не прошла» — «Вы не волнуйтесь, если начнутся боли, к вам приедет врач-онколог.» И вышел.
Я смотрю — а лицо Кузнецова становится совершенно белым. И он вдруг говорит мне: «Почему ты мне врала?!» Я в слезы, кинулась к нему, начинаю объяснять, что это новенький врач, он ничего не знает, и вижу, что Володе плохо. Выбегаю в коридор, зову медсестру, кричу на всю больницу: «Кузнецов умирает!» Володю разбил паралич, клиническая смерть. Но его вытащили с того света.
Врачи сказали, что он умирает и нужно с этим смириться. Я привезла его домой, мы с его мамой не отходили ни на минуту. Володя ушел в конце августа.
Прошло уже столько лет, но иногда смотрю на его фотографию, что стоит в комнате, и то ли это мое воображение, но мне кажется, у него меняется выражение лица. Спрашиваю: «Ждешь меня, да?» 28 лет прошло, как его нет, а мне все кажется, что это было вчера. Он так заполнил мою жизнь, что каждую секунду я его чувствовала. И когда его не стало, я ощущаю его присутствие. Я только не даю себе уйти в воспоминания. Начинается приступ, из которого я один раз еле-еле вышла. Не хотела жить. Хотя смерти не боюсь, только не хочу быть обузой. Я пережила клиническую смерть, и когда «вылетела туда», это было такое блаженство…
Но ведь есть сын, внучка…
У них своя жизнь. Сын работает в МИДе, там же, в протокольном отделе, работает внучка Оля. Я все получила от жизни, о чем только можно мечтать. Сейчас живу учениками, преподаю актерское мастерство в Университете культуры и искусства. Володя как-то мне сказал, что все равно через две тысячи лет мы обязательно встретимся. А разве это срок для настоящей любви?…
Беседовал Дмитрий Комраков