Невозвращенец Алексашенко

Невозвращенец Алексашенко

Навязанная свобода как наказание

Defector_AleksashenkoВ актуальный русский язык пора возвращать казавшееся устаревшим слово «невозвращенец» – не вполне эмигрант, не вполне беженец; человек, который уезжал не навсегда и решил не возвращаться уже во время своего путешествия по причинам, которые могут быть как объективными, так и известными только с его слов. Сергей Алексашенко – классический невозвращенец, как из книг про советскую несвободу. Уезжал в командировку, обещал вернуться, но что-то изменилось, и в эфире «Эха Москвы» он теперь заявляет о своем отказе возвращаться в Россию.

Лоялистские СМИ уверенно называют Алексашенко «попавшимся на контрабанде». Собственно, со СМИ и начался весь этот сюжет – утечка в «Московском комсомольце» и сопровождающая ее видеозапись до сих пор остаются единственным подтверждением неприятностей Алексашенко на домодедовской таможне, а что там было на самом деле, ни сам Алексашенко, ни официальные лица не говорят. Впрочем, само описание ситуации в формате «он пытался вывезти из России ордена, ордена отобрали, а его самого отпустили в Америку» вне зависимости от достоверности будет заведомой манипуляцией – перед нами тот случай, когда контекст имеет принципиальное значение.

Контекст такой. ⁠Во-первых, репутация российского ⁠государства и его ⁠исполнительных органов, прежде всего силовых, не располагает ⁠к тому, чтобы принимать на веру любое их ⁠утверждение, особенно ⁠если оно сделано с помощью ⁠анонимной утечки в таблоиде. Речь даже не о том, что слова российских таможенников и госслужащих вообще по умолчанию стоит считать ложью. Одним из бесспорных свойств официальной России уже давно стала избирательность правоприменения – каждое уголовное дело и каждое задержание заслуживают интереса не столько с правовой, сколько с политической точки зрения – почему именно его, почему сейчас, кто за этим стоит и что это может значить. Это наверняка ущербный подход, но он в любом случае адекватнее любого «нет дыма без огня» и «суд разберется» – понятно, что дым без огня, если надо, очень даже возникает, и понятно, что суд всегда разберется точно так, как этого требует текущий политический момент. В новости, героями которой становятся Алексашенко и таможня, главная интрига не в том, что натворил Алексашенко, а в том, что государство почему-то именно сейчас решило его за что-то наказать.

Во-вторых, Сергей Алексашенко – представитель того поколения экономистов, которое условно можно назвать гайдаровским – фракция рыночников в российском правительстве девяностых, которая на протяжении многих лет постепенно сдавала свои позиции, отступая, как правило, в академическую среду. Словосочетание «экономический блок правительства», любимое нынешними ультрапатриотическими публицистами, в равной мере включает в себя и действующих чиновников Минфина и Минэкономразвития, и отставников из девяностых, осевших на кафедрах Высшей школы экономики. В нынешней российской элите это, пожалуй, самая двусмысленная по своему положению группа, которая, с одной стороны, сохраняет свои аппаратные позиции (и даже самовоспроизводится – министр Максим Орешкин, которого агентство Bloomberg на этой неделе назвало новым фаворитом Владимира Путина, в девяностые был школьником), с другой – балансирует на грани даже не диссидентства, а прямой оппозиции Владимиру Путину. Эта двусмысленность еще недавно исчерпывающе характеризовала самого Алексашенко – заседая в советах директоров двух госкомпаний («Аэрофлота» и Объединенной зерновой компании), он был одним из заметных критиков власти, и в какой-то момент второе обстоятельство перевесило первое – четыре года назад Алексашенко уезжал стажироваться в Вашингтон, уже будучи фактически безработным.

Можно ли считать эту безработицу формальным признаком удаления Алексашенко из российской номенклатуры – вопрос философский. Кроме должностей, существуют еще и связи, человеческие отношения, контакты, и в этом смысле Алексашенко остался влиятельным членом «экономического блока» – и в правительстве, и в Центробанке хватает людей, работавших с ним и продолжающих с ним общаться. Заявкой на формальное исключение из элиты стоит считать как раз случай в аэропорту – он интересен прежде всего с этой точки зрения, а не как эпизод из таможенной практики. Когда человеку сообщают, что он нарушил закон, а потом сажают на улетающий за границу рейс, это можно истолковать единственным образом – уезжай и не возвращайся. Процедура такого вполне деликатного удаления из страны – по факту это уже существующая, хоть и не прописанная в Уголовном кодексе мера наказания. Очень мягкая, но оттого не менее репрессивная. Фактически речь идет о навязываемом выборе, когда на одной чаше весов оказывается почти гарантированная тюрьма, а на другой – свобода, безопасность и комфорт с репутационным уроном в нагрузку (заголовки про «попавшегося на контрабанде» – это ведь уже навсегда, и сколько их еще будет, а есть ведь еще опция «он сам все придумал, чтобы свалить»). В разное время такая мера применялась и к коллеге Алексашенко по «экономическому блоку» бывшему вице-премьеру Альфреду Коху, и к блогеру Рустему Адагамову, и к журналисту Аркадию Бабченко, и к другим. А еще – к Михаилу Ходорковскому, Алексею Навальному и Кириллу Серебренникову, каждый из которых в момент начала неприятностей с государством также имел возможность уехать, но не воспользовался ею, и тут уже у каждого своя судьба, так или иначе прикрепленная к этому навязываемому выбору.

Государственная граница Российской Федерации, таким образом, приобретает дополнительный политический смысл, не зафиксированный ни в каком законе, но принципиально важный: государство может создать такие условия, когда пересечение границы из простой формальности, под которую, в общем, и заточены все пункты погранконтроля и таможни, превращается в пересечение границы между возможностью и невозможностью, участием и неучастием, существованием и несуществованием в политическом пространстве. Это именно российское, советское свойство. На Западе люди тоже могут бежать из одной страны в другую, спасаясь от уголовного преследования (хрестоматийный пример – Роман Полански), но абсурдной будет ситуация, если государство само в порядке наказания или профилактики начнет выдавливать человека из страны, – это противоречит всем принципам права. Кто нарушил закон, тому место в тюрьме, кто не нарушил – на свободе. Российское же государство навязывает именно свободу как форму наказания.

Такое превращение границы возможно только в том случае, когда по разные ее стороны действуют не просто разные правила, но разные принципы устройства жизни, разные физические законы. Российский диссидент, будучи вытолкнутым за границу, превращается в западного обывателя, бродягу, кого угодно, – он может затеряться в какой-нибудь стране, раствориться в толпе, пережить какое угодно превращение. В свою очередь, западный диссидент (спасибо Эдварду Сноудену за этот его бесценный опыт), попав на российскую территорию, гарантированно оказывается объектом интереса властей вплоть до фактической изоляции и тотальной зависимости. Кажется, что эта разница давлений и температур по разные стороны границы, искусственно поддерживаемая с российской стороны, и есть основная цель и внутренней, и внешней политики российского государства, заинтересованного не в изоляции от остального мира, а именно в таком полупроницаемом занавесе, который становится железным только в тех случаях, когда это нужно власти. Само явление невозвращенчества – только побочное свойство этого странного принципа.

Олег Кашин

«republic.ru»